Утром после завтрака Павел стал соображать, как одолеть поленницу, которую еще в марте сын наколол, обещая приехать и сносить в сарай. Можно было и подождать месяца полтора - вдруг приедет. А то и до следующего лета лежит - руки не оттягивает, но раз обещал Маланье, значит угодить надо.
Лет пять уже такими делами Павел не занимался, а поэтому втянуться в работу было трудно.
Для работы одел спортивный костюм, в котором занимался "спортом" там на юге, поверх него старый, заношенный китель сына, а на голову - свою "шести клиновую" кепочку.
Выглядел он молодцом и Маланья, моя посуду после завтрака, с удовольствием на него поглядывала в окошко кухни.
- Что это там с ним в санатории сделали? Что было до этого, и вспоминать не хочется - думала она. - Может, бабенка какая там обучила? Порасспрошу потом - вдруг сболтнет...
Тут увидела, что дед идет и в руке несет три полена, что так и кольнуло ее как бы под бок, но смолчала. Когда же увидела, что и во второй, и в третий раз картина не изменилась, то, открыв ставни, не сдерживая своего бешенного темпераметра, от которого так страдал и потерял "мужское достоинство" дед, гаркнула на всю «ивановскую»:
- Ты что, сволочь, хочешь, чтобы надо мной вся деревня смеялась? Ишь, чего выдумал, по три полена носит...
- Не кричи, Маланья... Это я для тренировочки только, чтобы втянуться в работу...
- Я тебе сейчас втянусь! Ты у меня быстро втянешься, - и она, сняв передник и надев фуфайку, вышла во двор.
Подойдя к поленнице, она ловко стала нагружать мужу в его маленькие не мужские руки полен по пятнадцать, забыв про его возраст и здоровье. И, пока он таращился один раз, успевала чуть ли не с двумя такими охапками сразу сделать две-три ходки. Павел же, если до этого чуть ли не напевал на ходу, то, чтобы хоть сколько-нибудь успеть за бабой - "машиной", вынужден был вспотеть весь с ног до головы, а потом у него перед глазами все померкло, и он уже не видел ничего вокруг и не замечал.
Вдруг на десятой, поди, охапке Павел вскрикнул и осел на землю, а дрова раскатились по двору...
Бросив свои дрова, Маланья склонилась к мужу:
- Что с тобой, Павлуша? - Он же, вытянувшись во весь свой маленький рост, ее не слышал, а рот все говорил и говорил что-то несвязное. Она сумела лишь разобрать:
- Я говорил... надо... потихоньку... Сама... носи...
- Сношу, миленький! Сношу! Ничего со мной, кобылой, не сделается! Лишь бы ты у меня был здоровым! - причитала она, втаскивая его в дом и укладывая на диван. - Сейчас я за доктором сбегаю...
- В гроб... в новом... костюме... не клади... Сын... - при этих словах лицо деда как бы съехало на сторону и он замолчал.
- Павлуша! Только не умирай! Я тебя выхожу, выхолю - только не умирай. Мне не простить себя будет всю оставшуюся жизнь! Мне дети не простят этого!

Через два месяца после этих событий привезли деда домой из больницы. Он не мог ходить, говорить и левая рука висела плетью. Маланья, еще в больнице ухаживая за ним, научилась таскать, мыть, кормить и делать массаж, а поэтому никаких проблем у нее с ним не возникало.
От хорошего обращения он поокреп, взгляд посвежел, как казалось Маланье, и, вроде бы, изо дня в день стал отходить от паралича, но... дни пробегали за днями, а месяц за месяцем. Приближались новогодние праздники.
Раз в неделю она перед сидевшим на стуле и накормленным мужем доставала из гардероба на плечиках его новый костюм и сдувала пылинки. Глаза туманились, наполнялись слезами, а губы шептали:
- Ну и дура же я? Вот, дура!
Как выдавалась свободная минутка, она ложилась под бок к мужу, ласкала и массажировала его тело, исповедуясь своим жарким шепотом, прижимая к своему пышному телу:
- Прости меня дуру, Павлуша... Правду говорят, что прежде, чем что-то сделать или сказать, надо семь раз подумать... А мы, бабы, мозгов совсем не имеем... Вот и я всю жизнь тебе и себе испортила. Всю жизнь подгоняла. Это, мол, не так и этак не так. Имени твоего даже не называла, Павлуша. "Сволочью" для меня был всю жизнь... Все горлом брала. Видела, как ты весь там внутри сжимаешься, а остановиться не могла. Все мне было надо, чтобы было по-моему, как у людей, чтоб не осмеяли и дурного не сказали. А ты уступал, хотя поначалу и дурил... Помнишь? Потом смирился, по одной половице ходил, вещь без спросу боялся в руки взять... Давай, миленький, перевернемся на другой бочек... Вот так... Дай, я поудобнее к тебе лягу... Нет, чтобы хоть изредка тебе давать силушку свою почувствовать, а самой дурочкой слабенькой прикидываться или просто помолчать дуре - ведь ты у меня не избалованный в жизни был и ничего худого для дома и семьи сроду не делал. Вон, одни водку, как воду хлещут, другие по бабам ухлестывают или деньги на ветер пускают... А ты у меня в одних ботинках полжизни проходил и все на тебя я против твоей воли покупала... Вот и жили мы с тобой так. Я, как корова не доенная, а ты какой-то не нужненький... В санатории, видно, бабы тебя сразу поняли... Наставили... Миленький, мой! Как ты стал мне мил после этого... За всю свою треклятую жизнь я такого не испытала ни с тобой, ни с кобелями, к которым бегала... Не боюсь я тебе это говорить... Я и в церковь ходила исповедаться...
В шепоте Маланьи было столько веры в выздоровление Павла, что хватило бы, кажется, для выздоровления десятков людей. И все это она шептала одному, стараясь через слова и свое тело, передать ему силы крепкого организма, а Павел, привыкнув к такому обращению, только покрякивал и иногда громко портил воздух, на что Маланья отзывалась так радостно, как будто он делал, какое-то большое дело.
- Давай, Павлуша, стреляй! Никто, кроме меня, не услышит, а мне в радость твоя крепость... Покаялась я... Священник сказал, что раз в своих грехах я виню только себя, а тебя даже и не поминаю, то я и в самом деле раскаялась, и он мне все грехи отпускает... А еще сказал, что ты у меня хороший и, если я нужный уход поставлю, еще поживешь мне на радость... Я так, Павлуша, за тебя обрадовалась, что деньги, которые у меня на книжке были положены за сданное молоко, когда у нас с тобой еще корова была, все пять тыщь отдала на храм... Все равно мне без тебя никакие деньги не нужны, а на похороны нам с тобой хватит. Помнишь, как завалил меня на сарае... и на кулачки вечером... положил? Сейчас, как вспомню, сердце сожмется все от счастья и шает, шает... Послушай, как оно и сейчас застучало не ровно. - Маланья, растегнув халат и оголив грудь, прижала ухо Павла к ней. - Слышишь? Ой!? Что это там у тебя зашевелилось? Меня так и кольнуло в ногу! О, Боже! - она, ни слова больше не говоря, соскочила с кровати, скинула через голову халат, так как пуговицы почему-то не расстегивались, затем сорочку и голая с рассыпавшимися по плечам и телу волосами снова юркнула к Павлу под одеяло. - Ой, какие мы еще слабенькие! Давай я его поласкаю, Павлуша. Все мое тело горит огнем, его ожидаючи... Вот так, миленький! Вот так, - жарко шептала она, а, когда почувствовала, что снова в Павле затеплилась жизнь и чтобы не дать ей погаснуть, залезла осторожно сверху. - Ничего нам вилочки не понадобиться... Мы осторожненько... Вот так.
Лицо деда пылало, а Маланья осторожно колдовала на нем сверху. Глаза были закрыты и ей вдруг вспомнилось, что, когда носила первенца, на каком-то месяце, почувствовала в себе его жизнь, укрепляющуюся с каждым днем в ней. Вот и сейчас почувствовала, как жизнь Павла возникла внутри ее и становилась все крепче с каждым мгновением и она молила Бога, чтобы была еще крепче...
Но вот она своими движениями включила где-то в глубине тела какие-то кнопочки и, забыв про все свои молитвы, увидела себя маленькой на лугу среди ярких цветов, которые своим запахом дурманили голову и услышала пение жаворонка...
При этом не заметила, что Павел обеими руками поддерживает ее крупный зад и умело направляет движения...
Бог услышал и простил ее, но она поймет это чуть-чуть позднее.

К марту дед воскрес совсем. Ходил и делал для себя все самостоятельно. Маланья зорко следила за тем, чтобы он не уставал и не поднимал ничего тяжелее столовой ложки, ел от пуза и ее обнимал, когда охота придет.
Ни одного громкого возгласа с ее стороны, полная покорность перед ним и взгляд, всегда ласковый и ждущий ласки, как манны небесной. Что ни скажет Павел - все выполняет с первого раза. Кажется, скажет он, мол, стукайся об пол головой - выполнит, не раздумывая, и это. А все это для того, чтобы чувствовал себя мужчиной и хозяином.
А стоило его обидеть взглядом, словом или делом, как видела и знала, что ее сразу же наказывал Бог. Между ними исчезала та искра, которая зажигала обоих и была дороже ей всей жизни, и может пройти очень много времени, прежде чем та появиться снова.
Но такая позиция не была ей трудна ни сколько, так как дед был не капризным и все его дела и помыслы, как она теперь хорошо поняла, были разумными.
На восьмое марта получила она письмо из города от подруги, которая, упрекая в том, что, мол, давно к ней не приезжала, звала в "гости". Раньше Маланья раз в месяц ездила в "гости" за продуктами. Там подгуливала от Павла, который догадывался об этом, но запретить не мог, так как накануне, как уехать, она приходила к нему ночью голая и бросала: "На, бери!", а, когда он отворачивался к стенке, вставала со словами: "Вот и молчи, сволочь!". Он и молчал.
Прошло более семи месяцев, она забыла и думать о подруге, а особенно после того, как покаялась в церкви, но ей вдруг захотелось ту немножко подразнить, похваставшись своим пусть и поздно пришедшим счастьем. Она ничего не сказала о своем желании Павлу, а тому хватило и того, что узнал, от кого письмо. Вечером же ушел спать на диван, хотя не мог спать без нее. И разговаривать с ней перестал. Раньше она бы на все это плюнула и все, а теперь, когда ее жизнь заключалась в нем, сама потеряла покой и сон. Всю ночь под восьмое марта она прокрутилась в кровати, а, когда утром открыла глаза, то увидела, что на стуле рядом с кроватью стоит букет из белых роз...
Вскочив, она побежала к Павлу на диван и сделала все, на что была способна в любовном искусстве, но ни ему ни ей это не принесло радости. И лишь через неделю, после того, как она почти вывернула себя наизнанку, а Павел забыл про письмо, у них восстановилась совместная жизнь.
После этого случая Маланья вдруг поняла, что из кобылы превратилась в женщину, и не знала, как за это благодарить Бога. Лишь от одного любовного взгляда Павла вся душа ее, кажется, трепетала и сердцу становилось тесно в груди, а, когда он уверенно клал свою руку - дыхание прерывалось и закрывались глаза.
Но огорчало лишь то, что, когда она видела красивую и главное молодую женщину вблизи ее с Павлом дома, она зверела.... Может это происходило, потому что было так жаль зря потерянных, как она считала, стольких лет молодости и красоты.
Она похудела килограмм на десять, походка стала упругой, везде она успевала и ее ждал успех и на работе, она успевала еще работать в конторе совхоза уборщицей, и на кухне, и в огороде.

Майские праздники выдались дождливыми и Маланье готовой к посевной делать было нечего. Посадив деда с его делами напротив себя, он готовил свои снасти к рыбалке, на которую они вместе собирались, как только освободятся от дел в огороде, сходить, вышивала гладью свои любимые цветочки васильки на полотенце, купленном недавно в магазине.
- Павел, ты давно собирался рассказать мне о том, как отдыхал в санатории, - начала разговор она.
- Расскажи тебе, а потом жизни не дашь.
- Не стану тебя я ничем попрекать! Клянусь детьми! Чтоб мне провалиться на этом месте!

- Ну, смотри, Маланья! - и он начал свой рассказ о том, как приехал в санаторий, какое ему лечение прописала врач.
В комнате с ним поселили молодых парней, которые, как только приехали, стали соображать главным образом насчет вина, а потом и женщин. Но, так как они были "одуванчики" - деньги у них быстро кончились, и им захотелось в гуляночку втянуть своего соседа "розанчика". В "розанчики" попадали отдыхающие любого возраста, у которых бренчало в кармане. Деду же, когда он перед этим гостил у сына, тот купил костюм и дал в дорогу две тысячи со словами: "Гуляй, отец! Гуляй, деревня! Один раз живем... ". Дед угостил их разок, а потом сказал, что ему с ними гулять не хочется, так как, мол, в отличие от них, ему нет никакого "интереса".
Ему те в ответ, мол, мы и тебя "заинтересуем" и привели для знакомства молодую женщину, видимо, на все готовую. Он посмеялся над ними и они отстали...
На пятый или шестой день к нему подошла одна молодая и красивая особа лет тридцати и говорит:
- Можно вас, Павел Викторович, отозвать в сторонку для разговора?
Тот согласился, и она начала рассказывать свою историю.
По профессии, мол, она врач, живет и работает в Сибири. Вчера,мол, она купила дорогую шубу и истратила все деньги, а завтра надо покупать билет на обратную дорогу. Нужно же ей было рублей пятьсот. Вот она и поинтересовалась, мол, не мог ли он одолжить их на срок, пока она не приедет домой, а, как приедет, то сразу же вышлет ему. Павел сразу растерялся, так как денег стало жалко, и он отказал. Тогда она спросила о том, что сколько, мол, лет он не живет половой жизнью со своей женой, а, узнав все, сказала, что, если Павел желает, она могла бы восстановить его потенцию за эту сумму и он сможет еще много лет жить с женой, так как еще не стар и совсем здоров для этого. А еще добавила, что, если он и от этого откажется, то ей придется идти на поклон к грузину Гоге, чтобы отдать свое красивое тело ему на поругание, как она выразилась. Павлу стало очень жаль женщину и он согласился на этот, на его взгляд, пустой эксперимент - лишь бы она не досталась в лапы этому Гоге. Тогда она велела ему прийти к ней в комнату после обеда.
Павел после обеда побродил в парке и пришел в комнату к этой особе. Встретила она его в халатике с распущенными до пояса волосами и, закрыв дверь на ключ, сказала:
- Проходите, Павел Викторович. Не волнуйтесь, - она провела по его голове своими руками. От этого всякое волнение у того прошло. - Сейчас вы будете делать лишь то, о чем я буду вам говорить, и делать так, как я буду вам показывать. Подойдите ко мне и начинайте меня раздевать... Вот так.
Павел начал снимать с нее то, на что она ему молча показывала, а, когда уже была сама вся голая, стала раздевать его сама, прижимаясь и показывая свое красивое тело. Пальчиком стала показывать ему места, куда он должен ее целовать, научив, как это надо делать. Потом он уже сам, почувствовав всю арифметику, делал все без всяких подсказок и, так забылся при этом, что чуть не овладел своим "доктором".
- Все! Все! Очень хорошо Павел Викторович, - отстранила она его от себя. - Теперь полежите, успокойтесь и отдохните.
Шесть раз Павел начинал ласкать эту симпатичную женщину, а после того, как она убедилась, что он стал возбуждаться сразу же, как только она распахивала свой халатик, сказала, что он прошел ее курс лечения и ему необходимо сегодня вечером себя проверить с другой женщиной. Она ему этого с собой не может позволить сделать, а, как только он это проверит, она постучит к ним в дверь и он подаст ею заработанные деньги. Уходя, он все же поинтересовался, что же она лечит там у себя в Сибири. На это та ответила, что работает в поликлинике с пожилыми людьми "высокого полета".
Вернувшись к себе в комнату, Павел проспал до ужина, а после у них состоялся вечер знакомств, где он познакомился с некой Нюрой. Он, как прекрасный танцор, ей вскружил сразу же танцами голову и она, хотя была на двадцать лет моложе и была очень пикантной, пригласила его к себе на чашку чая.
Что было с ними потом, он помнит, как в тумане, так как моментами выключалось сознание, но ее ласковые слова к нему он запомнил: "Ой, ты мой, Чебурашечка... ". Она, ничего не спрашивая, видимо, и у нее с сознанием было не все в порядке, из своей сумочки заплатила за него "докторше".
А сколько потом ему эта Нюра скормила своего шоколада и он выпил ее вина? Но и он для Нюры постарался тоже неплохо и ничего для нее не жалел...
Кончился рассказ деда и Маланья, резко встав со стула, проворчала:
- Знать я тебя не желаю больше, Чебурашечка.
После этого разговора Маланья, кокетливо надув губки, больше с Павлом не разговаривала и спала отдельно, а в остальном в их жизни ничего не изменилось. Все также Маланья следила за здоровьем и настроением мужа и, если бы заметила, что ее "блокада" приносит тому хоть какой-нибудь вред, то ее давно бы уже сняла. Но, видя, что ее ревность ему в глубине души нравиться, капризничала перед ним вовсю, а тот не знал, как ей угодить и выпросить прощения.
Шесть дней она молча копала грядки под картошку в огороде, делая вид, что его не хочет и видеть. Но только стоило Павлу найти где-нибудь лопату или другой какой инструмент для тяжелой работы, подходила и инструмент летел на крышу сарая, а поэтому он болтался под ее ногами, не зная чего бы поделать. Сжалившись над ним, она поручила ему сжигать старый мусор во дворе, а, когда стала садить картофель, то разрешила накладывать картофель в ведро. Когда он его наполнял, она приносила ему очередное ведро пустое.
Посадив картошку, она уселась на солнышке на скамейку у бани, расстегнув фуфайку и вытянув в сапогах свои уставшие ноги, сделав вид, будто не заметила, что рядышком тоже довольный окончанием работы, примостился Павел.
Это было любимое место отдыха всей семьи, загороженное кустами от посторонних глаз и ветра, всегда зеленое от свежей травки, так как ее всегда косили вовремя. Когда надо, здесь светило солнышко, как вот сейчас, а когда надо, была тень в жаркий день.
- Ну, что, Чебурашка? Ты совсем забыл и не хочешь своей Маланьи? - съехидничала она, скосив на него свой взгляд.
- Я то хочу! Да, ты то не желаешь...
- Ой, ли! А ты откуда знаешь? - кокетничала она, сделав губки бантиком как бы готовые для жаркого поцелуя. - Что? Успел уже проверить?
На это Павел опасливо вздохнул и готовый тут же ретироваться придвинулся к ней и, одной рукой обняв за плечи, другой ловко слазил под фуфайку. Вытащив мокрые пальцы на волю, и, качая головой и вздыхая, уже с сожалением, произнес:
- Твоя правда. Хочешь... А я думал...
- Пойдем, Павлуша, на кроватку. Разденемся, - обняв его, зашептала она ему в ухо.
- Нет! Мне уже не вмочь, - произнес он, вскакивая. Повалив ее рядом со скамейкой на лужайке и захватив ловко одежду, он уже через секунду снял с нее все нижнее вместе с сапогами и белые до синевы, полные ноги ярко блеснули на весеннем солнышке. Сам же, спустив брюки, он упал между ними, а они ладно приняли его в свое лоно...
Что происходило между ними у бани, описывать я не буду, но, когда Павел встал, она осталась лежать, как мертвая, вытянув руки и ноги. Из руки на землю капали капли крови, так она себя кусала, чтобы не кричать на всю деревню, а между белых колен торчал жиденький желтенький цветочек мать и мачехи.
- Пойдем, Маланья, в дом. Вставай, - и он, помогая ей встать и идти, как пьяную, повел по огороду в дом. Раздев, положил на кровать, и сам лег с краю, погладив при этом ее большую задницу. Через минуту обнявшись, они крепко спали.
- Ну и соня у меня, Павлушка. Жена баню истопила, обед сготовила, а он спит и спит! Давай, вставай! Сегодня со мной в баню пойдешь... Перекусим вот только....
- Не тронь меня. Ты всегда ходила в баню с соседкой, да и жарко мне будет...
- Ну, уж дудки! Я вся пропотела, а соседка трет спину, как кошка лапкой. Сегодня меня будешь мыть ты, а, чтобы тебе не жарко было, я натопила поменьше.
В бане Маланья вымыла Павла, как маленького и, только проверив, что у него на теле ни в одном месте не катаются катышки и не скользит не смытое мыло, стала мыться сама. Спину ей Павел хорошо протер мочалкой сразу же, как они полежали и попарились рядышком на полке. Ее густые и пышные волосы свешивались до пола и она, укрытая ими, как пологом, вымыла ноги и живот. Вот они стали окачиваться.
- А что, Павел? Когда ты меня научишь целоваться, как тебе показывала твоя "докторша".
- Не здесь же мы будем целоваться, а, кроме того, ты умеешь не хуже ее.
- А все-таки я хочу, чтобы ты мне показал. Иди сюда...
- Ты сама говорила, что врач запретил нам часто "общаться". Тебе мало того, что чуть не умерла днем?
- Я же тебя не на лавку тащу или пол. Я прошу тебя лишь показать.
Подойдя к жене, он притянул ее голову к себе и стал целовать, как его научили, сначала губы, а потом тело. Той это понравилось и она, войдя во вкус, сама стала проявлять инициативу.
Ее действия вновь возбудили того, а она, почувствовав, отклонилась, чтобы посмотреть на его готовность, и тут же упала на пол, хохоча так, что хоть уши зажимай.
Павел не понял причины смеха. Ему показалось, что это он сделал что-нибудь не так, и с удивлением смотрел на жену, которая, катаясь по полу, показывала пальцем на него чуть ниже пояса. Он посмотрел вниз, на себя и ему стала ясна причина смеха - на его конце, прилип березовый листик от веника. Тогда и он засмеялся громко и счастливо.

Вот и вся история про двух еще совсем нестарых людей, хотя они и считают себя дедушкой и бабушкой. В жизни они встретили: любовь и ненависть, верность и предательство, грех и подвижничество. И испытав в жизни все это, они сохранили в себе человеческое достоинство, веру друг в друга, порядочность. За это Бог их простил, подарив им вторую молодость, здоровье и счастье.

Добавлено (2009-09-07, 11:02 Am)
---------------------------------------------
ВОЛОГДА 3.01.93
КРЫША

В одном из ЖЭКов города, как обычно, зазвенел телефон. Трубку сняла мастер.
- Здравствуйте... Слушаю вас...
- Скажите, пожалуйста, что произошло с домом номер сорок четыре по Советскому проспекту. Я два года не был в этом месте города...
- Он горел, а после расселения жильцов его убрали...
- Вы, случайно, не знаете, там жила Надежда Васильевна, фамилию, к сожалению, я забыл...? Где она теперь?
- Она получила квартиру где-то в "поле дураков"... и, говорят, что повесилась...
- Надо же!?... А, в чем причина?...
_______________________________
До Нового года еще оставалось часа четыре, когда Надежда закончила все свои приготовления к его встрече. На камоде и тумбочке маленькой квартирки, прикрытые полотенцами, лежали пироги со всякой начинкой, а на столе, уставленном салатами, рыбой, мясом, как на параде стояли маленькие и большие стопки во главе с пузатой бутылкой "Советского шампанского" и более мелкими графинчиками с наливкой нескольких сортов.
Елки не было. Ее заменяла пушистая еловая ветка, украшенная игрушками и дождиком из фольги.
Надежда, устало пробежав глазами по своей комнатенке и найдя ее в полной готовности и порядке, глубоко вздохнула и уселась на маленький и пухленький диванчик. Кроме дивана и перечисленных уже выше вещей в комнате стояла высокая кровать с никелированными шишечками, три стула с изогнутыми спинками старой работы, шкаф для одежды и отделением для стекляной посуды со стекляными дверками. Больше же, казалось, некуда в комнате и ноги поставить.
На стенах ковры с азиатскими орнаментами и множество фотографий многочисленной родни в маленьких и больших рамках.
Все часы у Надежды, как назло, остановились и она включила телевизор, чтобы узнать время. Сделала она это, прямо не сходя с дивана, так малы были все расстояния в комнате.
Экран телевизора медленно засветился. Шло кино "Ирония судьбы". Она уже не помнила сколько раз смотрела его, а поэтому не заметила, как задремала...
Это повторялось из года в год без всяких изменений, наверное, уже двадцать лет кряду. Сначала все делала ее мама, а, когда ее не стало, то она, как кем-то заведенная машинка, вертелась каждый праздник до тех пор, пока в их комнатке не становилось, как вот сейчас.
-"Мама, это моя Надя...,"- при этих словах глаза Надежды открылись, посмотрели на экран телевизора и стали сразу же влажными, так как она не могла равнодушно смотреть на счастье нашедших друг друга людей.
Тыльной стороной руки она вытерла глаза. Для кого готовила столько еды и питья целые десятки лет, а особенно под Новый год, она не знала. Сама она, как птичка, пробовала всего по кусочку и запивала все только клюквенным морсом, так как вина терпеть не могла и бутылка с шампанским встречала с ней уже пятый Новый год.
Пирогами кормила всех своих соседок по дому, а те в свою очередь ее своими, так что вкус чужих пирогов она знала, пожалуй, лучше, чем своих.
Кино закончилось и диктор объявил, что до Нового года остался час и тридцать минут. Надежда поднялась с дивана и, скинув тапочку, встав ногой на кровать, стала заводить часы. Жаль, что этого никто не видит, потому что у этой сорокадвухлетней женщины за простеньким халатиком скрывается красивое и по-девичьи стройное тело.
Но не кому это увидеть, так как порог комнаты не переступала нога мужчины уже не один десяток лет. Сразу же после работы, после того, как Надежда приносила в дом дрова, ее часть дома превращалась в крепость и она даже женщинам редко открывала дверь, делая вид, что ее нет дома. Почему она так делала Надежда не смогла бы объяснить ни себе ни другим. "Просто так делала моя мать вот и все,"- думала про себя она.
В остальном же она была общительной и простой женщиной.
Комната наполнилась тиканьем часов, но это было не просто"Тик-Так", а целая симфония звуков, состоящих из охов и ахов, а также скрипов внутри часового механизма.
По телевизору начался праздничный огонек и Надежда под звуки праздничной увертюры наложила себе в тарелку тушенки, подцепила вилочкой ломтик огурчика и тут ее взгляд остановился на графинчике с вишневой наливкой, отражающей от себя разноцветье мигающих лампочек в гирлянде на стене. В первые в жизни ее рука сама потянулась к нему, наполнила маленькую рюмочку и поднесла ко рту. Надежда не помнила, как выпила, и опомнилась лишь тогда, когда пустая рюмка упала у ней из рук и разбилась.
К удивлению, ей не было от этого плохо... Она услышала, как в голове зазвучал каждый инструмент большого оркестра, каждая отдельная нотка этой бравурной мелодии, и почуствовала в себе такой зверский аппетит, что тарелка наполнялась и наполнялась разными вкусными со стола вещами.
"- Как хорошо поджарилась рыба и мясо. Какой вкусный салат получился. Просто прелесть!"- думала она, а вилочка порхала над столом, как дирижерская палочка, в такт веселой песенке. Рот же, наполненный пищей, подмыкивал, как саксафон, певичке с красивыми ножками и страшно размалеванной рожицей. И в такт настроению графинчик еще три раза до Нового года сам открывался и Надежда, как раньше говорила мать, отпивала из рюмочки на "одну лежачую спичку" винца.
Наевшись, она с ногами забралась на диван, укрыв их пледом, и стала смотреть телевизор. Впервые она так хорошо справляла Новый год. Каждая шутка артистов вызывала у нее гомерический хохот, каждая нота ее волновала до слез, бросая то в жар, то в холод, а, когда артист пропел, как Стенька бросил княжну в Волгу и ее скрыла набежавшая волна, она зарыдала навзрыд.
Но это были слезы не горечи и отчаяния, а слезы, очищающие душу, слезы надежды на светлое будущее, а поэтому они исчезли так же быстро, как и появились - лишь влажный платочек в руке у Надежды напоминал о них.
- На Руси под Новый год девушки любили гадать на суженного, - услышала она голос ведущего. После этих слов она уже не слышала ничего, вскочила с дивана с криком, похожим на клич, который выкликивают индейцы, бросаясь в атаку на "белых волков", забыв, что через несколько минут начнется Новый год, который может изменить в ее жизни все.
- Вот! Вот, что мне надо! Я буду сейчас гадать! Нужна свеча! Нужно зеркало и спички! Все у меня в руках! Долой свет! Долой телевизор! Даздравсвует колдовство!

Утром она проснулась поздно вся взлохмаченная и разбитая. В комнате творился беспорядок: тонкие чулки и другие нательные принадлежности были раскиданы повсюду - она вспомнила, как срывала все и кидала в темноту; графинчик пустой лежал на боку прямо в салатнице, пролив остатки вина на скатерть, и вообще на столе творилось, черт знает что; диван, стулья и все что можно было запачкано стеарином и запах его прямо кружил голову.
Но об этом не хотелось думать - в голове у нее была другая мысль более важная в данный момент:
- Для кого это я раздевалась во сне и кто меня любил?
Она чувствовала это телом, мозгом, но, кто это был, не знала. Хотелось вскочить, бежать и рассказывать всем о своем странном сне, но она даже не пошевелилась. Такой счастливой она еще ни разу в жизни не была.

После этой ночи пролетел месяц, потом другой и третий, а она все жила этим сном. Верила и не верила в то, что такой сон да еще под Новый год может быть просто "сном".
Но , как она ни приглядывалась к жизни и окружающим людям, видела, что жизнь идет все также, как и раньше шла, а ее "король" все так же скрыт в колоде карт, которую она перебирает...

В конце апреля Надежда медленно шла домой с субботника по благоустройству города. Учереждение, в котором она работала главным бухгалтером, выполнило свое задание и, как это обычно бывает, "загудело", а ее сразу же отправили домой, чтобы не "портила" им настроение.
Погода была замечательной... Пели прилетевшие скворцы и даже воробьи, огромной стаей усевшись на березе, чирикали чуть ли не хором, а люди кругом мели, гребли, грузили, кидали и зубоскалили по-любому поводу. Вот и ее не раз уже они задевали своими остротами, но она, растегнув пуговицы старого пальтецо, шла, не замечая ничего, вдыхая ароматный воздух с запашком дымивших тут и там костров.
Недалеко от дома она увидела мастера ЖЭКа, который с рабочими ремонтировал резной полисад вокруг пустыря.
- Здравствуйте, Леонид Федорович! - немножко с вызовом поприветствовала она, так как вот уже третий год он не ремонтировал крышу над ее квартирой и в дождь она вынуждена была ставить таз на телевизор. - Что скажете мне насчет крыши? Когда вы ее отремонтируете?
- Хоть сечас, если бутылку поставите, - задорно ответил тот, весело оглядывая ее. - Или тогда, когда вы пропустите кровельщика через вашу квртиру... Рубероид завезен... Вы поймите, дорогая, что выход на крышу только через вашу квартиру. Там работы всего на десять-двадцать минут...
- Нет. Сегодня вас не пущу.
- А когда же пустите? А?- заглядывая ей в глаза, спросил он и от этого взгляда она вся вспыхнула - мозг и тело узнало того мужчину, который приходил к ней во сне в Новый год. Это был "он". Ее, как парализовало. - Вам плохо, Надежда Васильевна? Вы так побледнели... Что вы так нас боитесь мужиков? Хотите, я сам приду вместе с кровельщиками к вам?
- Я сказала, что нет! А вас не пущу тем более!
- Неужели я так страшен?
- Нет, но я вам не верю, - ответила она и медленно, чтобы не упасть, пошла домой, а внутри ее все кричало в такт ее шажкам : -Это он! Это он! Это он!
- Ну тогда и крышу с меня больше не спрашивайте, - услышала она слова в догонку.
Придя домой, она улеглась, не раздеваясь на диван, но тут же вскочила, так как в дверь позвонили.
- Неужели это он? - подумала она. Но это была соседка. Она что-то говорила и говорила, но Надежда все никак не могла понять, что нужно.
- Ты, что оглохла, соседушка? Так, одолжишь ты мне бутылку или нет?
- Какую бутылку? Ах бутылку? Потом приди...
- Когда еще потом? Вот я и буду взад-вперед ходить... Делать мне нечего... Говори сразу... Дашь или нет? Да, не влюбилась ли ты? Совсем слов русских не понимаешь... Как говорила тогда, мол, выходи за моего сына замуж. Сейчас бы уже внуков ростили бы... Как сын любил тебя?
- Любил и пил, но я его не любила, тетя Ириш...
- Не больше других пил, голуба, а тебе мужика надо. Давеча, в бане посмотрела на тебя, так и ахнула... Вроде, девок таких давно не видела. Мой же сын совсем теперь спился. Ему теперь и бабы-то совсем ненужно - лишь бы стояла на столе вот такая сиволобая, - договорила она о своей беде, принимая из рук Надежды бутылку.
- Я это знаю... Вчера загадала... Смотрю на электронные часы на работе... Мигают... Я и сосчитала, сколько они раз мигнули до смены минуты... Двадцать шесть раз... А дома взяла карты, растассовала их хорошо и вынула девятую, тринадцатую и двадцать шестую карту. Слышишь, тетя Ириш? - та кивнула в ответ, что слышит, а глаза открыла так широко, как будто слушет ими, а не ушами. - Девять, я слышала, самое страшное для человека число.., тринадцать - это "чертова дюжина", а двадцать шесть - это то число, что мне промигали часы. И, что ты думаешь, мне выпало?
- Что, милая? - совсем очумела от любопытства соседка.
- Выпал червонный король, девятка червей и семерка червей... Я вся даже остолбенела..., а ночью во сне какой-то голос сказал, что, мол, жди меня двадцать шестого... Сегодня двадцать второе... и я встретила..., - сказала и, спохватившись, замолчала Надежда.
- Слушай, Надя!? А что означают эти карты?
- Не знаю... У меня для каждой карты свое что-нибудь задумано... Король - это суженый... Девятка... - это наша с ним любовь, а семь- это встреча моя с ним.
- Ой, милая!!! Дай Бог, чтобы все это сбылось у тебя. Ну, я пойду, а то Сашка опять заорет на меня, мол, опять где-то пропадала. За что, я несу свой крест - никто не знает и не ответит... . А все таки, девушка, тебе в церковь сходить надо бы... , - добавила она уже из-за порога.
- Завтра схожу, - пообещала ей Надежда и подумала, что хорошо хоть не проболталась про того мастера из ЖЭКа.

В понедельник, как обычно, отработав и придя домой, Надежда обнаружила в своих дверях записку на бланке ЖЭКа. Она развернула ее и стала читать:
- В среду двадцать шестого апреля, прошу вас, в первую половину дня быть дома. К вам придут кровельщики. Если вы не обеспечите им доступ через вашу квартиру на крышу, то пусть крышу вам ремонтирует, кто угодно... Начальник ЖЭКа.
Откуда и зачем шла, Надежда забыла, руки упали вдоль тела, платок съехал с головы, волосы рассыпались по плечам, а записка, как осенний лист клена, опустилась ног. В голове возникла и тревожила мысль о том, что ей делать, когда придут мужики и через свою квартиру она должна их пропустить... Этого она не могла даже понять, а тем более сделать. Но вот в подсознании кто-то уж больно решительным голосом заявил о том, что жить с тазом на телевизоре она больше не сможет.
“- Да! Я должна их пропустить, но, что для этого мне надо сделать? - спросила она этот голос и тот ей стал также уверенно отвечать. - Во-первых, надо попросить начальника ЖЭКа о том, чтобы он с кровельщиками послал этого рыжего, которому ты хоть капельку доверяешь, а о том, что он тебе нравиться, забудь. Во-вторых, надо взять на работе от<